Сто десять веков Юрджина Лема

Опавшие листья, как стайка диковинных желто-рыжих воробьев, вспорхнули с тропинки, подхваченные ловким порывом ветра. Полы черного пальто, слишком легкого для такого морозного хрустящего утра, сбивали пышный иней с высокой высохшей травы. Вальяжно, нехотя каркнула невидимая ворона откуда-то из хитросплетения почти уже голых древесных крон. Ее нахально-громкий голос долгим эхом разнесся по пустым аллеям Смоленского кладбища. «Как же спокойно. Нигде такого нет покоя, как на этом кладбище в час зарождающегося утра. Смоленское - прекраснейший город с большим народонаселением, здесь дышится свободно… - думал он, сворачивая на просторную центральную аллею, и вдыхая морозное утро конца октября во всю глубину зрачков. - Хорошо…»

- Юрджин.

Он обернулся. Позади стоял Торн.

- Привет, Торн.

- Здравствуй, - он подошел ближе, на этот раз он выглядел слепцом с гладким лысым черепом, с кожей цвета молочного шоколада. - Пойдем или посидим?

- Давай посидим, я тут знаю хорошего человека неподалеку.

Они свернули на едва приметную в листьях тропку. Юрджин привел Торна к треснувшему деревянному кресту с останками голубой краски. Переступив через почти вросшую в землю оградку, они присели на скамеечку напротив холмика.

- Хороший, говоришь, человек? – Торн смотрел на забросанную листьями землю.

- Да, очень. Ты не гляди, что плиты нет…

- Разве ж в плите дело? Раз хороший, посидим, чего ж не посидеть. Хорошо. Тихо и гулко, как во дворцах.

- Это да, - Юрджин улыбнулся, глядя в молочные бельма, затягивающие его глаза, - я люблю здесь бывать, я тут всех знаю.

- М-да, - тяжело вздохнул Торн, - в хорошее место пригласил, но разговор все же будет.

- Я готов.

Торн помолчал, разглядывая светлеющий воздух утра, и произнес:

- О чем ты думаешь, Юрджин?

- В смысле: что я думаю - обо всем, или просто сейчас?

- Сейчас. О чем ты сейчас думаешь?

- О мире, свободном, просторном мире, о его пробуждении, преломлении сквозь меня.

- Я спросил, о чем ты думаешь сейчас.

- Об этом и думаю. Мне нравится мыслить именно об этом, чувствовать каждой клеткой. – Он глубоко вдохнул острый морозный воздух с привкусом осени, и поёжился. – Хорошо как…

- Ох, Юрджин, - покачал головой Торн, - что же ты делаешь? Вернее, почему же ты не делаешь ничего?

Рассветающее утро растворяло бельма, выхватывало из-под молочных пленок яркую синеву глаз, их сияющие зрачки все труднее и труднее было скрывать и прятать в старческих морщинах.

- А что делать-то? Я просто живу, просто хочу жить…

- Не участвуя никак в процессе? – Торн опустил веки, препятствуя проникновению утра сквозь шторки бельм. – Так же нельзя. У тебя так не получится. Не должно получаться.

- О чем ты? Ведь жить – это уже участвовать.

- Юрджин, вслушайся. Ты слышишь, как воет подземный ветер?

- Да, - солгал Юрджин, слушая нарастающий птичий гомон в неподвижных кронах.

- Это в земных пустотах рыщет ветер, пустоты нужно заполнять. Пустот много…

- Когда это их стало много? – Юрджин поднялся со скамейки, сунул руки в карманы пальто и прошелся по короткой тропинке вдоль холма. – Кто их выел? И чем их теперь прикажешь заполнять? Гробами?

Из-за ближайшего дерева выглянуло нечто длинное белесое с большими испуганными глазами.

- Ну что это еще такое? – сердито кивнул на «дерево с глазами» Торн. – Нельзя что ли без этого обойтись… всякого?

- Давай, давай, - махнул рукой Юрджин длинному существу, - проходи скорее, не бойся. Не бойся, говорю! Иди, давай, иди!

Нечто выскользнуло из-за ствола и стремглав бросилось к ближайшей могиле, вместо ограды, заросшей беспорядочным кустарником. И исчезло в зарослях.

- Торн, ну не обращай ты внимания. Здесь знаешь, сколько тут всяких ходит?

- Могу себе представить, – он брезгливо передернул плечами и развернулся спиною к деревьям. – Гадость какая.

- Да ладно тебе. Так что там о пустотах?

- С мысли сбился. Может, пойдем куда-нибудь в местечко потише, поспокойнее?

- Да они тут все тихие и спокойные. Ты не волнуйся, он и сам не придет, и других предупредит. Ты не думай, это не призрак, так, просто, живет тут.

- Ну, если живет... Юрджин, так можем мы продолжить разговор? Это у тебя времени много, а мне как обычно его не хватает.

- А что торопиться? Ладно… В чем суть разговора нашего разговора? Торн, что ты хочешь от меня?

- Скоро Боги опять начнут воевать, - лицо Торна было обращено к светлеющему небу.

- А когда они не воевали?

- Битва будет нешуточной.

- А кто с кем?

- Восток с западом, - уклончиво ответил Торн. – От нас тоже многое зависит…

- Нет, – резко ответил Юрджин. – С меня хватит этих бесконечных войн, я больше не желаю.

- Так все равно не получится, мы не можем быть вне круга событий, не можем, даже если очень захотим. Мы раса богочеловеков, мы божье орудие в этом мире…

- Я больше не могу и не хочу быть ничьим орудием в этих бесконечных бессмысленных войнах. Я до смерти устал. Пускай они бьются сами, без нас.

- Ты еще скажи – и без людей! – усмехнулся Торн. – Как же воевать без войска?

- Это их дело, - махнул рукой Юрджин, - они эти войны развязывают, пусть как хотят, так и воюют.

- Хочешь, чтобы потомки обезьян окончательно захватили землю?

Юрджин промолчал. Он стоял напротив могильного холма и смотрел на старый крест.

- Обезьяньи дети все залили кровью, - продолжал Торн, глядя на Юрджина, - все превратили в хаос, они убивают, грабят, насилуют, упиваясь своей безнаказанностью, потому что во власти тоже обезьяньи дети. Каждая война это шанс уменьшить их количество.

- Чушь, - усмехнулся Юрджин, - ты же сам прекрасно знаешь, что размножаются они гораздо быстрее, чем их убивают. А что касается – все залили кровью, так разве ж мы не убивали?

- Мы это совсем другое, мы божественные войны, а не грязные обезьяны, убивающие ради убийства, мы не режем собственных матерей и детей просто так, напившись водки.

- Если опять начнется война, мы ведь тоже понесем потери, а нас и так мало.

- Божественным людям нечего бояться…

- Божественных людей почти не осталось. Давай положим последних, и пускай обезьяньи дети режут друг друга в свое удовольствие, так что ли? Торн, прекрати сыпать этими штампованными догмами и просто подумай. Это безвыходная ситуация. Нужно искать другое решение проблемы. Сколько можно воевать?

- Не мы решаем, мы лишь войны.

- Тупые солдафоны?

- Уж не переметнулся ли ты в Черный Пантеон? – сузились глаза Торна. – Что-то мне не нравятся твои речи. Обезьяньих детей ведут в бой Черные Пантеоны, их войска растут, ты хочешь, чтобы Божественная Армия редела и слабела?

- Я не хочу воевать и точка. Когда Боги начинают биться друг с другом, а не с Дьяволами, это вообще моему разумению не поддается. Неужели им, таким высоким сущностям необходимо доказывать свое преимущество друг перед другом? Или у них есть еще какие-то цели?

- Это не наше дело.

- Как так? Я же должен знать, за что воюю. Нас обманывают, за свободу мысли и действия наказывают смертной карой. Мы бегаем по одному и тому же кругу за иллюзорным куском сахара, как лабораторные мыши. С меня хватит.

- Я приду в другой раз, Юрджин, - вздохнул Торн, поднимаясь со скамеечки, - сегодня мы уж точно ни до чего не договоримся.

- До свиданья, Торн.

- Я все же надеюсь…

- До свиданья, Торн.

Юрджин перешагнул через оградку и, не спеша, пошел прочь. На душе было тяжело и тревожно. В последнее время они с Торном почти совсем потеряли общий язык, и Юрджин никак не мог понять, как такое могло произойти? Торн становился все более напористым и безапелляционным и Юрджин под час не знал, как себя с ним вести.

Подойдя к стоянке, Юрджин нажал на брелок, отключая сигнализацию у синего БМВ. Пока он открывал дверь, к нему подскочила старушка с кипой ярких буклетов в руках.

- Сынок, хочешь ли ты спастись в Армагеддоне?

- Нет, - Юрджин снял пальто и сложил его на заднем сидении.

- Как так? – удивилась бабулька. – Не хочешь спасти свою душу?

- От чего? – оставшись в одном темно-сером костюме, он сел за руль.

- От Сатаны! Пока не поздно приди в лоно Господа нашего!

Выехав со стоянки, Юрджин поехал по светлеющим питерским улицам с тяжким сердцем. Перед глазами стояло лицо Торна со шторками бельм на ярко-синих глазах. «Что с ним такое? – думал Юрджин. – Откуда столько фанатизма в голосе? Недавно еще он сам уверял, что оба народа уже давным-давно перемешались и уже не разберешь где кто? Что симбиоз двух народов и создал, собственно, цивилизацию Земли? А теперь что? О каких таких абсурдных войнах он говорит с таким жаром?»

Под течение этих невеселых мыслей он приехал домой. Переодевшись в любимый черный шелковый халат, он налил чашку холодного зеленого чая. «Я мерзавец, - подумал Юрджин, делая маленький горьковатый глоток, - и негодяй. И свинья. Я все это признаю и готов сто раз во всем этом расписаться. Боже, что ты хочешь от меня? Ты столько веков испытывал меня, зная, что я свинья и негодяй. И мерзавец. И не хочу идти в твое лоно и спасать свою душу в Армагеддоне. Я дезертир, позор твоей Великой Армии, почему же ты именно мне позволил, наконец, стареть? - Юрджин посмотрел на отражение своего тридцатилетнего лица в оконном стекле. – Почему не позволяешь этого твоему верному войну Торну? Господь, если со мной ничего не получилось за все сто десять веков, может, все-таки расстанемся? Разойдемся каждый при своём? Я понимаю, сто десять веков – ничтожный срок, но есть же люди проверенные временем, которые способны меняться, совершенствоваться, ведь ты же видишь, что я – ни с места. Господи, ты же чувствуешь острее нашего, тоже совершаешь ошибки, и в этом нет ничего постыдного. Давай, наконец, ты признаешь, что я - твоя ошибка, я клянусь, что никому не скажу об этом…»

- Да что я несу такое в самом-то деле, – вслух произнес Юрджин и, выплеснув остатки чая в раковину, ушел в комнату.

Улегшись на диван, Юрджин посмотрел в потолок, покрутился так и сяк, взял телефонную трубку, посмотрел на кнопки, встал, походил по комнате, взгляд его остановился на телефонном справочнике. Прихватив толстую яркую книгу, вернулся на диван и принялся бездумно листать страницы, разглядывая цифры и надписи. На одной строчке его взгляд замер и Юрджин потянулся за трубкой. Набрав номер, он вытянулся на диване.

- Здравствуйте, я вас слушаю, - произнес ласковый женский голос.

- Здравствуйте, - Юрджин разглядывал люстру, - мне хотелось бы поговорить.

- Конечно, я вас слушаю. Что у вас случилось?

- Да в принципе ничего особенного, просто хочется хоть иногда поговорить с кем-нибудь откровенно.

- Я вас понимаю. Вам приходится много и часто лгать?

- Да.

- В семье? На работе? Чем вы занимаетесь?

- Я - воин.

- О, понимаю, наша армия это большое испытание. У вас есть жена, дети?

- Нет.

- Вы сейчас служите?

- Да.

- А где?

- Везде, - криво улыбнулся Юрджин люстре. – Для меня это больная тема, я не хотел бы об этом говорить.

- Ну почему же? Ведь вы меня не видите, не знаете, я тоже никогда вас не увижу, почему бы вам не рассказать о том, что вас тяготит на службе? Можно узнать, как вас зовут?

- Юрджин.

- Какое красивое необычное имя, оно польское?

- Не совсем.

- Можно узнать, откуда вы родом?

- Вообще-то с Пангеи.

- Пангея? Как интересно, очень знакомое название, но никак не могу вспомнить, где это. Италия?

- Ну… почти, - вздохнул Юрджин, поворачиваясь на бок, теперь в поле зрения оказалась любимая циновка, за выслугу лет вывешенная на стену, ореховый столик и разжалованные за неточность часы.

- Расскажите мне о своей родине, уверена, она очень красивая, и там…

- Я не хотел бы. – Юрджин перевернулся на спину и опять уставился на люстру. – Вы уж меня простите, я отнимаю время у людей, которые, должно быть, действительно нуждаются в вашей помощи…

- Юрджин, ну что вы, сейчас никого нет кроме вас, и мы можем разговаривать или молчать столько, сколько вашей душе угодно…

- И про душу не надо.

- Хорошо, конечно. О чем вы сами хотели бы мне рассказать?

Юджин молчал, разглядывая синий хрусталь плафонов, и думал, что почему-то в последнее время от зеленого чая стало подташнивать…

- Юрджин, вы меня слышите?

- Да.

- О чем вы сейчас думаете?

- О зеленом чае. Вам он нравится?

- Да. Очень приятный, полезный напиток. Сколько вам лет, Юрджин?

- Мне бы не хоте… Трид… Сорок.

- У вас удивительно молодой голос. В каком чине вы служите?

- Где?

- В армии.

- Да я и не знаю, - Юрджин уткнулся в диванную спинку и начал ненавидеть себя за этот справочник. – Просто служу. И больше не хочу. Я больше не хочу там служить.

- Я понимаю вас. У вас неприятности на работе? Что случилось?

- Я больше не могу убивать.

- Вам часто приходилось это делать?

- Еще бы. Настолько часто, что это уже противоречит моей внутренней религии, – ноздри Юрджина щекотал ворс диванного покрывала пропитанного ароматом курений. И Юрджин зачем-то попытался вспомнить лицо дарителя этого покрывала.

- Ну вот, Юрджин, постепенно все и прояснятся. Значит, вы служите в армии, и это противоречит вашей религии, именно поэтому вы и страдаете. Какого вы вероисповедания?

- Да как вам сказать… Какое может быть вероисповедание у меня? Я просто свинья с претензиями. Ему, наверное, так нравится, чтобы все были свиньями и не могли поднять голову. У него, в общем-то, тоже есть свои промахи, но он в этом не особо виноват, ведь он чувствует гораздо острее нас, ему намного тяжелее, поэтому мы ему все прощаем, как ребенку, а он нам очень редко - почти ничего, как взрослым. Мы не можем свернуть себе шею, чтобы увидеть Его небо, так, как Он этого хочет, ведь мы смотрим снизу. Снизу оно другое. Он хочет, чтобы его любили, любили сильнее своих детей и родных, гораздо сильнее… Словно дитя, нелюбимое, отвергнутое своими родителями, он требует людской любви под страхом смертной казни. Чтобы любили. Любили за все: за страх, смерть, боль, отчаяние, страданья… Чтобы принимали все это как высшую его милость, и любили Его, стиснув зубы, сходя с ума от ужаса и беспомощности…

- О ком вы?

- А? – очнулся Юрджин и понял, что все еще прижимает к уху трубку, а в трубке живет ласковый женский голос. - Простите еще раз, что отнял у вас столько времени.

И нажал кнопку отбоя.

Пару минут разглядывал циновку на стене, после вытянул ноги и глубоко вздохнул, усмиряя в душе мятежность. Острые ноздри уловили прохладный запах полыни, неспешно возникающий в воздухе. Юрджин положил руку под голову и стал смотреть в потолок. Полынный запах густел. В комнате темнело. Несуществующий ветер принялся терзать занавески. Словно невидимая рука хватала их за концы, приподнимала и резко встряхивала. Шторы надувались пузырем и с резким хлопком опадали. Циновка на стене всколыхнулась и стала приподниматься. Тихонько затрещали обои.

- Осторожно! Циновка! – громко, с досадой произнес Юрджин.

Полынный воздух сгустился до щиплющих алкоголем капель на губах. Юрджин отер их тыльной стороной ладони. Циновка, вздохнув, приподнялась, пропуская в комнату стройного гибкого мужчину с прозрачными виноградно-зелеными глазами. Медные кудри обрамляли его смуглое мавританское лицо, на плечах болталась широкая длинная рубаха до пят, тонкая, почти невесомая. Синяя. Очень-очень синяя.

- Здравствуй, Юрджин, - произнес он, почти не размыкая губ.

- Здравствуй, Готтика.

Юрджин отвернулся, поворачиваясь на бок, теперь перед глазами снова была диванная спина.

- Извини, Юрджин, за циновку, почему-то каждый раз, когда я пытаюсь к тебе войти, она неизменно оказывается передо мной.

- Мне ее подарил очень хороший человек.

Зеленоглазый гость присел у стены на корточки.

- Совсем тебе плохо, Юрджин, да?

Юрджин молчал, разглядывая обивку.

- Мысли о смерти совсем измучили? Хочется исчезнуть, да?

- Лучше чаю сделай. Зеленого.

- А тебя от него тошнить будет.

- От холодного не сильно.

В руке медноволосого возник хрустальный бокал с прозрачно-зеленым напитком, на поверхности искрилась тончайшая корочка льда.

- Спасибо. – Юрджин поднялся, сел на край дивана и взял бокал.

- Уже невыносимо тяжко, да?

- Готтика, ты и так все знаешь. Я не хочу говорить, я чай буду пить.

- Я буду говорить, ничего?

- Сколько угодно.

На зубах тихонько хрустнуло тончайшее морозное стекло.

- Юрджин, сначала ты пытался нащупать ступени в этом лабиринте для того, что бы идти наверх, теперь ты пытаешься найти башню, с которой спрыгнуть. Ты все равно ничего не сделал и не сделаешь. Ты не шел – тебя вели, подставляя под ноги ступени. Нет ничего, что было бы в твоей власти. Ты даже умереть не сможешь. Ты никогда отсюда не уйдешь.

Юрджин поднял на него взгляд, на дне хрустального бокала оставалась пара бледных зеленых капель.

- Никто отсюда никогда и никуда не исчезает, - продолжал Готтика. – Дай бокал.

Юрджин опрокинул его, собрал губами последние капли и протянул теперь уже не интересный кусок стекла.

- Видишь этот бокал? – Готтика поставил его на ладонь, затем убрал руку, и бокал остался стоять в воздухе. – В данную секунду он есть в трех ипостасях: он был задуман и создан. Он есть в прошлом. Его создали, и он есть сейчас. В настоящем. Он есть в данный момент, и он собирается оставаться. В будущем. В нем все три временных измерения. И этот бокал совершенно, прекраснейше спокоен, ведь он уже практически созерцает свое будущее, он знает, какие напитки будет в себя пускать, какие губы станут его целовать… и вдруг – Ах! – божественное решение меняет все его хрустальные планы.

Бокал разлетелся на тысячи белесых крошек, зависших в воздухе.

- Вот и все, все планы разрушены в мгновение. Так страшно, хочется умереть, сгинуть, в крайнем случае, получить еще какую-нибудь жизнь, хотя бы в виде глиняного кофейника, чтобы ценою страданий и мытарств снова дослужиться до хрустального стакана. Ан, нет. Тебя никуда не пустят, но и умереть не дадут. Из осколков – крошево, из крошева пыль. В каждой частице сознание и разум - все работает. В желании уничтожить этот бокал, можно сожрать эту стеклянную пыль, она все равно из тебя выйдет. Пойдет дальше. Твой кал слопают черви, и все равно произведут на свет все тот же бокал. Его мысли, его молекулы. Всю эту планету уже миллионы раз съели, переварили, испражнили и снова съели. Ты никуда не денешься отсюда, Юрджин. Ты занимаешься ерундой, бессмыслицей. Развлекаясь, Бог закручивает человека в такие скользкие, острые сети, что сколь не трепыхайся, все равно задохнешься, распорешь себе все брюхо. Напихают тебе полное горло слизи несуществующих грехов и станут смотреть, как ты извиваешься.

Как ты думаешь, зачем Ему такие бессмертные, вроде тебя? А чтобы не возиться с перерождениями, ведь люди тупы, грязны и греховны, лишний раз возиться с ними – божественные руки пачкать. Отчего, для того чтобы к Нему приблизиться и стать «святым» необходимы дикие, нечеловеческие муки? Ему от этого становится легче? Забавнее? Веселее? Давай возьмем, к примеру, Торна…

- Давай мы не будем брать Торна.

- Я просто хотел взять его, как пример.

- Пример чего?

- Просто из таких, как он, обычно всякие Дракулы получаются.

- А из таких, как я?

- Хрустальные бокалы.

- Готтика, что ты хочешь?

- Я действительно хочу хоть как-то тебе помочь. Ты живой, Юрджин, ты настоящий, я так мало видел настоящих людей.

- И как ты мне поможешь?

- Я могу отнять твою память, избавить тебя от вековых, тысячелетних воспоминаний. О крови, боли, от бесконечных бессмысленных смертей, которым ты был не подвластен, но видел их. Что тебе дал твой Бог, кроме боли, страха и отчаяния в напрасной попытке понять Его?

- А что ты мне дашь, Готтика?

- Я заберу. Заберу все то зло, что он тебе дал. Я ничего не стану тебе давать, потому что тебе ничего и не надо кроме избавления. От боли.

- Готтика, - глаза Юрджина неумолимо слипались, - ты действительно желаешь мне помочь?

- Да.

- Пожалуйста, пожарь курицу, ее труп покоится в холодильнике. Прости, я очень рано ездил на встречу с Торном, и у меня просто сил никаких нет, как спать охота. Пожарь, а? Потом вместе съедим.

Через мгновение Юрджин Лем уже крепко спал.

 

просмотров: 1335


комментировать:
 
Ваше имя:
сайт или e-mail:
текст комментария:
Е.Л.29 июля 2008

Мне понравилось.
На самом деле для меня всегда фишкой как в общении с людьми так и в описании персонажей являются глаза. Персонаж может удуматься подобно героям Достоевского, но если у него не описаны, он кукла, не более того. Здесь я видел глаза героев, а это самое главное, потому как остальное уже воображение рисует по-разному, но глаза...

навигация Мысли Про я Гостевая Цитатник Библиография Фото Поэзия Рассказы Повести

Галина Полынская © 2003-2008
Дизайн: Татьяна Золотарь © 2008

разработка сайта: Natali-Team © 2007-2008